ОСТАТЬСЯ В ЖИВЫХ

РОСТОВЧАНЕ, ПЕРЕЖИВШИЕ КАТАСТРОФЫ, ПРИРОДНЫЕ И РУКОТВОРНЫЕ, ПО ПРОСЬБЕ «ГЛАВНОГО» ВСПОМНИЛИ, КАКОВО ЭТО — СТАТЬ ЖЕРТВОЙ

ЗАПИСАЛИ/АНАСТАСИЯ ШВЕЦОВА, ЛИЗА БОРЗЕНКО, ОЛЬГА МАЙДЕЛЬМАН

ШТОРМ
Арина Ковалевская

После тяжелых вступительных экзаменов меня отправили набраться сил к тетке на Дальний Восток. Все местное население промышляло рыболовством, но в тот сезон рыба почему-то не пришла. Чтобы разобраться, из-за чего не пришла, снарядили экспедицию из двенадцати человек, в число которых попала и я (капитан корабля приходился мне дядей). Добравшись до мыса Бычий, мы выяснили, что рыбы нет нигде, но решили задержаться в гостях у группы геологов. Натопили баню, а потом, разгоряченные, окунулись в ледяной океан. У меня тут же подскочила температура. Меня напоили спиртом, настоянным на женьшене, и мы отправились в путь. Когда начался шторм, капитан принял решение отправить корабль с двумя людьми подальше от берега, чтобы его не разбило о скалы, а остальных перевезти на весельной лодке на остров.

В тех местах штормы, тайфуны и цунами — обычное дело. Но у нас не было рации, потому предупредить нас не смогли. Меня с температурой 40 усаживают в лодку. Вдруг её резко качнуло, и я упала за борт. Глубина там была, по моим предположениям, метра три. Я упала солдатиком на дно, в мои сапоги-заброды 43-го размера набралась вода, тулуп тоже мгновенно промок, к тому же на мне висело ружье и патронташ. И вот я стою на дне, пьяная от спирта, и раскачиваюсь из стороны в сторону. Мелькнула мысль, что надо снять тулуп и как-то выбираться. В этот момент кто-то из наших нырнул, потянул за тулуп и вынырнул с тулупом, но без меня. В конце концов меня все-таки втащили в лодку. Особого страха у меня тогда не было, почему-то мне всегда казалось, что со мной ничего ужасного случиться не может.

Мы высадились на берег, это был мыс Аукан. Нашли охотничью сторожку, в углу была насыпана гора соли и стояла печка. Наши «специалисты» затопили её так, что если до этого было просто страшно, холодно и мокро, то после стало ещё и нечем дышать. Кое-как уснули.

Утром встали — есть нечего. В первый день единственное, что мы смогли найти, потому что шторм и дождь не прекращались, морскую капусту на берегу. Нарезали, сварили. Помню ещё, что один из команды, двухметровый парень, все нервничал, что ему мало достанется, но когда попробовали, есть это вообще никто не стал.

На второй день вышло солнце, но шторм не прекратился. У нас было ружье, повезло, что порох не промок. Парни отправились на охоту и убили двух ворон. Они превратились в обугленные тушки, потому что заряды были как на медведя. Их отдали мне, потребовав приготовить еду. Но их даже в руки было мерзко взять: дырка с запекшейся кровью и в перьях. Мне один из солдат показал, как чулком снимать перья с убитой птицы. Я их сварила вместе с диким луком прямо в ведре. Потом ещё поймали змею, её тоже кинули в этот суп. Змею было проще разделывать — голову отрубил, внутренности выдавил. Её мясо очень похоже на мясо рака, нежное и вкусное.

На третий день все мысли были только о еде. Вышло солнце, море перестало волноваться, но корабль за нами не приходил. Кстати, там я убила своего первого зверя — сивуча, это такие большие нерпы. Но у них едят только печень, а мясо не едят. Из жира мы сделали коптилки, так что, наконец, у нас появился свет. А до этого по ночам было очень темно и страшно. На следующий день за нами пришел наш бот. Мы загрузились и отправились обратно на базу. Снова начался шторм, меня ужасно тошнило. Вдобавок ко всему у нас закончилась солярка, сел аккумулятор — сигнал о бедствии подать не можем, и вдобавок оборвался якорь. Но мне было так плохо, что такие технические подробности меня совершенно не интересовали.

…Наше судно барахтается неизвестно где, в темноте и шторме. Мы слышим рев и понимаем, что нас несет на скалы, но сделать ничего не можем. Дядя потом рассказывал, что они, взрослые, видавшие виды мужики, молились, прощаясь с этим миром. Я не понимала серьезности ситуации, даже когда раздали спасательные жилеты.

Шли часы, шторм, наконец, закончился, туман рассеялся. Утро, спокойное море, до берега метров 400, и мы дрейфуем. И видим, как по одной из прибрежных скал течет ручей. У нас была целая бочка красной икры, а вот вода питьевая за- кончилась. Но как добраться до берега? Пытались сделать па- рус из брезентового тента, но мачту переломило. Мы выбрали самого крепкого парня, привязали канистру к спасательному кругу, и он несколько раз плавал к скале и набирал воду. У меня был с собой фотоаппарат. К тому времени закончились спички, но была пачка сигарет, и с помощью линзы от объектива мы прикуривали сигареты.

На третий день нас забрал катер с пограничниками. Но домой нас не отвезли, а отбуксировали в Совгавань, потому что на корабле было девять солдат-срочников без документов, которые должны были находиться в воинских частях. Когда нас, наконец, отпустили домой, выглядели мы ужасно.

АВТОКАТАСТРОФА
Роман Кривин

Четыре года назад, в феврале, моя «Ока» попала в яму на углу Красноармейской и Кировского, там тогда ещё были трамвайные пути. Машину сначала понесло, потом начало вертеть. Я, конечно, пытался выкрутить руль, включил первую, думал на скорости выйти, но она не воткнулась. И тормоза не спасли.

Вертело и вертело. Помню, как видел крутящиеся вокруг здания. Кроме меня в машине было ещё три человека, кто-то кричал: «Вау!», кто-то: «Ой, мама, что сейчас будет?!». Нас докрутило почти до входа в «Вавилон» и водительской стороной ударило о столб. В тот момент я потерял сознание. «Ока» этот столб просто обняла собой, крыша смялась, меня сдавило так, что сломался таз. У девочки рядом со мной — перелом шейного позвонка.

В реанимации я пришел в сознание, но ненадолго — потом впал в кому. Сначала попал в «коридор», душа покинула тело и летела по нему. После «коридора» — белое пространство. Однако я помнил все, чему учился и что умел — всю свою жизнь. Всю, кроме аварии.

Там нет ни добра, ни зла, ты не привязан ни к чему — полная свобода, есть только чувство истинной любви. Со мной беседовали… я не знаю, ангелы не ангелы. В какой-то момент мне сказали, что пора обратно, я ответил: «Не хочу!». Меня уговаривали: «Ты не прошел ещё свою жизнь». И тут у меня включилось чувство любви к моей матери, и я покинул это место.

Начал возвращаться в свое тело, понял, что лежу на больничной койке. Открыл глаза: мама, врачи. Мне сказали, я очень сильно матерился, но это, наверное, последствия обезболивающих.

…Все, что происходит в жизни, должно чему-то учить. После аварии я избавился от страха смерти. В этот мир вернулся другой Роман.

После комы у некоторых людей возникают сверхспособности, так случилось и со мной. Началось с того, что я… стал читать некоторые мысли, ведь мысль — это энергия, информация каждого тела.

У человека вообще возможности просто нереальные, но он их не развивает. Страх — главное, что мешает. Я после аварии восстановился за полгода, купил спортивную машину и снова сел за руль. У меня в четырех местах был перелом таза, мне нужно было полтора месяца лежать в одной позе и даже не думать вставать. А я себе сказал: месяц и хватит. Травматолог удивился: «Не больно?!». Не больно. У меня удалена селезенка, сшита печень, собрана сломанная челюсть. Из мозга откачивали жидкость, потому что была травма головы. Но сейчас я четыре раза в неделю хожу в спортзал, занимаюсь бизнесом и вообще живу полноценной жизнью. В каждом человеке есть огромный потенциал самоисцеляющей силы, люди просто в себя не верят.

АВИАКАТАСТРОФА
Сергей Купин

6 лет назад, летом, мы проводили под Пятигорском авиахимработы, но погода нас подвела: ливень, ураган. Три дня сидели на базе в ожидании солнца. Когда утихло, решили работать — пик сезона, процесс нельзя останавливать.

Заправили вертолет (МИ-2), проверили: техник неполадок не обнаружил. Но только я завис над полем — двигатель упал до двух оборотов, машина начала резко снижаться. Не углубляясь втехнические подробности, скажу, что у меня и до этого всякое бывало, но тут в один момент отказало все, что могло отказать.

Бац! — вертолет врезался носом в затопленное водой поле. Меня швырнуло вперед, назад — все это в долю секунды. Я попытался поднять машину в воздух, но она застряла намертво. Ещё секунда и — завалилась на бок. Меня дернуло — аж до хруста в суставах — и я повис на ремнях вниз головой.

Паники не было, в голове автоматом: электропитание отключить, перекрыть все краны. Наконец я выпутался из ремней, выбрался из кабины и сам пошел по грязной жиже к дороге. На полпути вернулся, перепроверил все, вертолет для меня, как родной. И успокоился. Не по себе стало после. Мать твою, я ведь чудом живой: лопасти могли в кабину попасть, они когда разлетаются на куски, то как снаряды. Ну, у летчика вообще такая жизнь, на грани. Бывает, летишь при сильном ветре и как качнет в сторону линий высокого напряжения! В двух сантиметрах проскочишь и ух! — еле жив.

А после того случая я подумал: все, теряю навык. Но хоть и страшновато было, сел снова, полетел… Я считаю, что на 99% от самого человека зависит, выживет он или нет.

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ
Тимур Алиев

Землетрясения почти всегда почему-то происходят ночью. Сначала такой звук, будто кто-то отбойным молотком стены крушит. Кровать начинает ходить ходуном, люстра качается, дверцы хлопают, посуда в шкафах мелко так, противно дребезжит. В первый момент не знаешь, что и делать — куда бежать, что брать. Очень страшно.

Спасение одно: выходить на улицу и выносить все самое ценное: деньги, документы, золотишко у кого имеется, сберкнижки. Мне тогда было 7 лет, и самое ценное у наших родителей были мы с братом — нас и выносили. Сказали: «Ну-ка, быстро-быстро, а то дом может упасть». Мы, конечно, с братом слышали, что бывает такое, но на себе почувствовали первый раз. Готовым к землетрясению быть невозможно. Предсказывать их так и не научились. Тогда, в 70-х, на Северном Кавказе целая серия случилась, одни из самых разрушительных, баллов по 8, при таких начинают дома падать: крыши съезжают, стены трескаются. Все выбегали на улицу и долго боялись возвращаться домой. Иногда стояли до утра, жгли костры, делились: вот, мол, было жарко, перелег с дивана на пол. А потом — землетрясение и огромный кусок штукатурки с потолка рухнул как раз на диван…

В Буйнакске полгорода разрушилось, у нас потом ещё долго родственники оттуда жили. И у нас в Махачкале целый микрорайон разрушило. Узбеки нам тогда построили новый, он так до сих пор и называется «Узбек-городок». Самое странное, что на улице не чувствуется НИЧЕГО.

…Свежие землетрясения в Махачкале постоянно; знаю из новостей, трясло и в прошлом, и в позапрошлом году.

СМЕРЧ
Наталья Алимова

Летом 1991-го мы с дочкой, ей было 11, поехали на море. В пять утра поезд внезапно остановился перед тоннелем под Туапсе. По поездному радио объявили экстренную эвакуацию. Мы с соседкой по купе схватили детей и выскочили из вагона.

Из тоннеля мощным потоком шла вода. Кто-то кричал, кто-то даже упал в обморок. Мы побежали в сторону шоссе. Вначале воды было по колено, потом все выше и выше — дошла до пояса. Ноги сводило судорогой — вода ледяная. Я ударилась обо что-то твердое и сломала палец, он так и остался кривой. Наконец мы добрались до дороги и поехали перекладными до Адлера. По дороге увидели смерч своими глазами — маленькая серая тучка над морем, вверх по которой поднимался поток воды. Позже нам рассказали, что смерч упал в три часа ночи на поселок под Туапсе. Если бы не тоннель, который стал чем-то вроде волнореза, наш поезд снесло бы вместе с деревьями и домами.

Мы на десять дней застряли в Адлере, пока ремонтировали пути. На море было жутко смотреть: в нем плавали машины, холодильники и даже гробы — размыло кладбище.

Казалось бы, отделались легким испугом, я вообще человек спокойный. Но ровно через сорок дней я впала в кому. Бревном рухнула на пол и три дня пролежала без сознания, потом целый месяц провела в больнице. Врачам так и не удалось установить причину. Зато помню, что «там» мне было очень хорошо. Смерти я теперь совсем не боюсь.

РАЗБОЙНОЕ НАПАДЕНИЕ
Татьяна Кирьяку

Это случилось 3 года назад, 22 декабря. За месяц до этого у нас украли собаку — кавказца.

В 12 часов ночи я приехала домой. Захожу во двор, темно, прожектор, который должен срабатывать на движение, не включился. Я жуткая паникерша и страшно боюсь темноты, но поборола свои страхи, пробежала до двери. Ключ в замок. Рядом стояла мамина машина, в ней отражалась чья-то тень, какие-то шорохи были слышны.

Я понимала: что-то не то, толкаю дверь, и тут из-за машины выходит оно. Я сразу даже не поняла, что это человек, он был во всем черном. Я начала дико орать оттого, что увидела привидение. Я даже пошевелиться не могла от ужаса. Из темноты выскочили ещё люди и затолкали меня в дом. На мои крики со второго этажа дома прибежала сестра. Вместо того, чтобы нажать на кнопку охраны, оставила её в спальне. Бросилась обратно, но они её догнали. Один из «привидений» схватил меня и потащил в ванную комнату. Расположение дома они знали очень хорошо: ванная наша находится в закуточке, куда надо спуститься по ступенькам. Единственная мысль, которая крутилась в голове — что в другой половине дома спит мой полугодовалый сын. «Лишь бы с ним ничего! Лишь бы с ним ничего!» — как метроном в голове, как заклинание, одни и те же слова.

Пока меня тащили, я сделала странную вещь. На мне был браслет из цепочек. Этот браслет я почему-то начала спасать, он порвался, но остался в руках, и я спрятала его в трусы. Я ничего не соображала, я просто ошалела, но почему-то начала спасать свое золото. Когда мы очутились в ванной, он ударил меня в лицо кулаком. Я упала. Когда открыла глаза, поняла, что была какое-то время без сознания. Он мне светил в лицо фонариком: «Отдавай золото! Где деньги?». И попытался сорвать с шеи цепочку. Я закричала: «Не надо, я сама!», потому что поняла, что сейчас мне и уши порвут из-за сережек. Тут притащили мою сестру, замотанную в одеяло, у нее лицо было все в крови — ей дали по голове дубинкой. У нее вообще была истерика: «Не убивайте нас, оставьте в покое! Забирайте, что хотите!». А это их ещё больше злило: «Рот закрой, иначе похороним».

Их было четверо или пятеро. Они связали нам руки и ноги скотчем, потом ещё веревкой. Тут как раз один из них спускается и спрашивает, чей ребенок. Я стала просить не трогать его. А их интересовало только одно: где деньги. Но так получилось, что после пожара мы деньги дома не храним. В тот момент мы с сестрой сильно пожалели об этом. Я попросила, чтобы мне позволили увидеть ребенка, они согласились, но мне кажется, чтобы ещё больше напугать. Вообще, милиция потом сказала, что так разбойные нападения обычно не заканчиваются, обычно убивают. Тут один достал нож, сердце вообще в пятки ушло. У них были ещё обрезы… Ножом он перерезал веревку на ногах, и меня повели. Я смотрела в пол и видела, что мебель поломана, ящики перевернуты, и по всему этому хламу я ступаю. Поднимаемся наверх и меня начало трясти — тишина. Сыну тогда было шесть месяцев, такой грохот, крики, он не мог не проснуться. Мне было страшно посмотреть, что там, в кроватке. А он просто лежал на животе и удивленно смотрел по сторонам, при этом ни разу не пикнул.

Они хотели меня увести, но я отказалась уходить без ребенка, сказала, что ему нужно кушать и что ему нельзя плакать, придумала, что у него грыжа. Уже с сыном нас вернули в ванную. Я их уговорила, что мне надо покормить ребенка. Ещё очень хотела узнать, сколько времени — было три часа ночи. Эти люди вели себя абсолютно спокойно, знали, что наших родителей нет в городе, никто не приедет и торопиться им некуда.

…Мыслей попробовать вырваться не было. Я просто поняла, что лишние разговоры, а тем более истерики, как у сестры, только больше их раздражали. У нее кровь шла из виска, ей было очень плохо, она просила врача. А ей ответили: «Сейчас я кулаком врежу, и будет тебе врач». Лучше молчать и делать то, что они хотят — других вариантов нет. Весь этот героизм, который показывают по телевизору, — такой бред. Когда оказываешься в такой ситуации, боишься даже пошевелиться, чтобы тебя не убили.

Через какое-то время они решили спустить нас в подвал, но там лестница очень неудобная, мы объяснили, что с ребенком туда не спустимся. Тогда нас закрыли в сауне. Странно, но они оставили нам кувшин питьевой воды. Когда дверь закрылась, стало ещё страшнее: ты сидишь и ждешь, когда тебя убьют. А когда за дверью раздались шорохи, мы вообще решили, что нас будут поджигать.

Мы с сестрой попрощались. Раньше много ругались, но тут договорились, если выживем, то никогда больше ссориться не будем.

Я постоянно переворачивала банные часы с песком, чтобы знать, сколько времени прошло. Не знаю, для чего я это делала… хотелось знать, сколько времени, чтобы не сойти с ума. Внезапно один из них открыл дверь, мы сразу опустили головы. На мне были сережки с бриллиантами, он снял, дверь снова закрыл и подпер.

Мы слышали, как они купались в бассейне, как пили наш Hennessey, смеялись пьяные — чувствовали себя отлично. Часов в 6 утра все стихло, мы решили, что они ушли. Мы долго ещё сидели, потом начали выбивать дверь. Но она не поддавалась, они её накрепко подперли стулом. Когда наконец открыли дверь, первая реакция — обнялись, расплакались и сказали, что ужасно любим друг друга. В тот момент я поняла, что сестра — мой самый близкий человек.

Во дворе нас встретили милиционеры с парнем моей сестры. Они подъехали как раз к моменту нашего освобождения. Позвонили папе, он вылетел первым рейсом из Москвы. Набежала куча следователей, ФСБ, прокуратура. Но их так и не нашли. Я потом в этом доме спать не могла, потом мы оттуда вообще съехали.

Первое время после нападения я вообще не выносила, если сзади меня кто-то находился. Даже в маршрутке ездить не могла. А как-то мы сидели в кафе с подругой, и мужчина сзади попросил зажигалку. Я вскочила, у меня покатились слезы, началась форменная истерика.