ЖИЗНЬ

Ученые утверждают, что жизнь — это форма существования белковых тел.
Я бы с ними поспорил, потому что, например, вареное яйцо — это, безусловно, белковое тело, но при этом совершенно неживое. Но с учеными спорить бесполезно: у них всегда есть что возразить.
А вообще ученые уже много тысяч лет пытаются изготовить Жизнь из чего-нибудь неживого, но получается у них плохо, то есть совсем ничего не получается.
Методов у них два: механический и химический.
Механисты раньше изготавливали заводных птичек, уточек и человечков. Птички чирикали, уточки крякали, а человечки плясали, но были при этом совершенно дохлые (это понимал любой ребенок, расковырявший говорящую куклу). Позже те же самые ученые изобрели компьютер: он тоже поет, тоже крякает и может даже управлять стиральной машиной, но всякий, кто на нем работал, прекрасно понимает, что он тоже дохлый. Да и вообще, что это за живое существо, которое можно уничтожить, просто вылив на него стакан обыкновенной водопро водной воды? Не бывает такой жизни.
Химики же сначала переливали что-то из колбы в колбу, читали заклинания, а потом перешли на молекулярный синтез, но и у них тоже ничего не вышло: вроде бы тот же самый вирус из тех же запчастей, а не включается. Настоящий вирус уже кур ушел жрать, а этот валяется под микроскопом и хоть бы пошевелился. Единственное, что получается — это приделать одному настоящему вирусу ноги от другого и посмотреть, что из этого получится.
А между тем, любой совершенно человек может изготовить Жизнь прямо у себя на кухне в обычной кастрюле: достаточно сварить супу погуще (лучше с картошкой) и поставить кастрюлю в теплое место. Уже через два дня в кастрюле возникнет Жизнь.
Жизнь эту можно, конечно, вылить в унитаз, а можно за ней понаблюдать и побыть, таким образом, небольшим кастрюльным демиургом. Смотреть, как в кастрюле возникают и гибнут цивилизации, как растут и рушатся города, как брат идет на брата.
Пока картошки ещё много, Жизнь внутри кастрюли будет довольно мирная, потом одни белковые тела начнут жрать другие белковые тела, а потом — уже самих себя. В самом конце процесса в кастрюле останется немного черной пыли на стенках: все — Жизнь закончилась.
Очень назидательно.
Вдумчивый исследователь, пронаблюдав это зарождение и гибель жизни, должен подпереть подбородок кулаком и задуматься о том, что же следовало предпринять этой кастрюльной жизни.
Можно, во-первых, выбраться из кастрюли наружу, то есть в Космос. Например, из той кастрюли, в которой мы все живем, однажды вылетел Гагарин, облетел её вокруг и собрался уже лететь к звездам (то есть к другим кастрюлям), но внезапно умер. А после него к звездам уже никто лететь не собирается: летают в небе какие-то аппараты для того, чтобы жители кастрюли могли смотреть телевидение, слушать радиовещание и разговаривать друг с другом по телефону, но это совсем не то.
Во-вторых, можно как-то прогрызть дно кастрюли и утечь по трубам на волю туда, где картошка никогда не кончается.
Ещё можно приделать к кастрюле механические ноги и уйти вместе с ней в ближайший овощной магазин.
Да много чего можно придумать, глядя на самую обыкновенную кастрюлю с протухшим картофельным супом перед тем, как её, наконец, вымыть и поставить в шкаф.

Мою жизнь именно моей сделали родители. В тот самый момент, когда зачали меня. Все остальное — ерунда.
Если спросить, чего я в жизни никогда не забуду… первая обида. Не когда меня обидели, а когда обидел я. Ничто меня так не преследует, как это. Обидел я маму. Как — не хочу говорить. Мне тогда было примерно 4 года. Самое интересное, что мама этого совершенно не помнит.
Список вещей, которые портят жизнь, может быть бесконечным. Лично мою жизнь часто портит недальновидность людей. Их непонимание. А делает интересней любимая работа, друзья, семья. Но вот какое противоречие: получила дочь двойку, и жизнь испорчена. Принесла диплом олимпиады по русскому языку, и все стало интересней. А ведь в обоих случаях это семья.
…Плутарх, прежде чем приступить к своим «Жизнеописаниям», сделал отступление (цитирую по памяти): «Не ищите детальной точности в моих рассказах. Я лишь хотел отразить самые характерные черты моих героев». Так же и наша «Жизнь»: мы рассказываем о самом ярком, о том, что может оставить след в человеке, вызовет эмоции.
Поэтому жизнь и выходит такой бурлящей.
Самая сильная история на моей памяти в «Жизни» — о сиамских близняшках Зите и Гите (обратив внимание на проблему детей, журналисты отслеживали каждый шаг медиков и властей). Я лично к ней отношения не имею. Но наша газета спасла две жизни. И я, взрослый мужчина, читая эту историю, плакал.
…Это кажется, что мы торопимся жить, а на самом деле мы спешим умереть. Ведь дорога-то в один конец. Куда торопиться-то?

Жить — это самое вредное, потому что можно умереть. Салтыков-Щедрин писал: «Не пил, не курил, девиц красных не любил, жил — дрожал и умирал — дрожал». А вообще, если серьезно, сколько генетикой отпущено — столько и проживете. Вспомните Черчилля — толстый, безбожно курящий, нервный алкоголик, а дожил до 96 лет. А Моисеев? Который весь свой ансамбль перетоптал? 100 лет ведь ему. А сколько детишек — 7 лет и привет… Или взять генерала Скобелева. Прекрасно мужик прожил жизнь, но в 38 лет взял и гикнулся — 5 инфарктов миокарда. Ну ладно там Высоцкий горькую квасил, Пушкин и Лермонтов дуэлянтами были, а этот чего? А судьба. Я в нее верю. Я, конечно, не призываю пуститься во все тяжкие. Сам вот куришь и думаешь: твою мать! вероятность рака легких повышаю в 30 раз, инфаркт миокарда — в 10 раз… Вся беда человека в том, что он знает, насколько уязвим и вообще смертен. Вот моя собака: живет и не печалится, сколько там ей осталось, радуется жизни, а потом однажды раз — и уйдет в страну оленей. А я, человек, сижу и думаю: ох, прожил я больше половины, а что там у меня впереди? Так вот лучше меньше думать об этом. В чем смысл жизни — это вопрос для философов. Не знаю я! Больше того скажу: и знать не хочу. И вы не узнавайте.
Я не считаю свою работу мрачной.
Многие видят её так: прихожу к 9 утра, а тут мертвые лежат. Она совсем не такая. Сами вскрытия — это только 10%, а вот передо мной лежат анализы, это — живые люди, и от того, как я поставлю диагноз, будет зависеть, проживет он 20 лет или 2 месяца. Вот в этом, наверное, морфолог-патолог и видит смысл жизни — не дать умереть другим.
…Жизнь вообще состоит из того, что «было». «Сейчас» мы не замечаем, то, что впереди — как телепрограмма. А настоящим жить начинаем, когда нам плохо, когда болит. А пока все хорошо и весело — нас как бы нет.